Новое общество

Шок будущего: о чём нас предупреждал Элвин Тоффлер

Антон Гуменский

27 июня в возрасте 87 лет ушёл из жизни Элвин Тоффлер — известный американский философ и футуролог, теоретик постиндустриального общества и автор «волновой» концепции прогресса. Многие идеи Тоффлера со временем не только не устарели, но и напротив, стали только более актуальными. Медиаисследователь Антон Гуменский и журналист Артём Галустян специально для Apparat вспоминают идеи Тоффлера, изложенные им в главной его книге — «Шок будущего».

Предел адаптации

Тоффлера сегодня цитируют даже те, кто никогда не слышали его имени и тем более не догадывались, что жили с ним в одно время. Его идеи и формулы давно стали частью массовой культуры и неизбежно превратились в китч – о стремительности перемен, информационной перегрузке и стрессах как реакции на безумие мира нам уже давно рассказывают, проливая крокодиловы слёзы, теле-шоу и социальные сети. Что, однако, пусть и в такой ироничной форме подтверждает актуальность его рассуждений. Тоффлеру удалось ясно и просто сформулировать тезисы, которые по сей день составляют основу одного из полюсов как популярной, так и научной дискуссии о роли технологии в жизни человечества.

Шок будущего — это реакция на сверхвозбуждение. Она возникает, когда индивид вынужден управлять своим пределом адаптации… Шок будущего поражает психику. В то время как тело разрушается под напряженным воздействием окружающей среды, перегруженный «рассудок» не способен принимать адекватные решения. При беспорядочных скачках механизмов изменений мы не только можем подорвать здоровье, отчего уменьшится степень адаптации, но и утратить способность рационально реагировать на эти изменения.

Адаптация – основное понятие в теории Тоффлера. Это главный биологический механизм, запускающий все последующие процессы, промежуточный этап, задержка между воздействием среды и реакцией, ответным действием организма. А шок – это отсутствие действия. Это напряжение всех сил впустую. В таком состоянии слепоты и оглушённости организм не способен на сопротивление, он может совершать лишь механические, беспорядочные, примитивные движения, чтобы как-то дотянуть до того момента, когда к нему вернутся ощущения и понимание происходящего.

Шок наступает тогда, когда механизм адаптации не сработал, и агрессивная окружающая среда – в виде, прежде всего, новых технологий – безо всякого предупреждения и отлагательств, т.е. непосредственно воздействует на человека. Такова позиция техноскептиков, которые считают, что технический прогресс может быть причиной, а не следствием влияния среды на человека.

Американский антрополог Эдвард Холл предположил, что технологии – это продолжение биологической эволюции, способ человека отрастить себе крылья, ноги и хвост, не дожидаясь, пока это сделает за него Природа. Иными словами, технологии – это тот самый механизм адаптации, который человек развил в себе за прошедшие тысячелетия, полные тягот и лишений, могучий помощник, без которого люди не справились бы со всеми выпавшими на их долю испытаниями. Впрочем, Тоффлер уверен, что Голем в конце концов погубит своего создателя:

Мы видим вокруг себя поразительные знаки нарушений работы психики, вызванных частичным затемнением сознания: увеличение употребления наркотиков, рост мистицизма, периодические вспышки вандализма и неспровоцированного насилия, политика нигилизма и ностальгия по тираническим режимам, болезненное равнодушие миллионов людей — все это может быть понято лучше, если выявить связь этих явлений с шоком будущего. Эти формы социального абсурда прекрасно отражают ухудшение способности индивида к принятию решений, вызванное напряженным воздействием окружающей среды.

Тоффлер рассуждает как убеждённый технодетерминист, видя причину масштабных социальных и индивидуальных, психологических – сплошь, как здесь показано, негативных – изменений в «напряжённом воздействии окружающей среды» на человечество – воздействии, прежде всего, информационном. Технодетерминизм – одна из основных и наиболее популярных теорий, посвящённых сложным взаимоотношениям человека с искусственной природой, т.е. вещами, технологиями и абстрактными сущностями, им же созданными, но в свою очередь обусловливающими все его действия, образ жизни и дальнейшее развитие.

С наиболее банальными возражениями на основной тезис технодетерминизма – вроде «как это какой-нибудь стул или кирпич может мне указывать, что делать?» – сторонники данной концепции справляются легко и с удовольствием, используя огромный багаж теорий и практических примеров, от марксизма и истории войн до урбанистики и дизайна. Тогда как серьёзные контраргументы носят более скучный, логический характер и потому реже обращают на себя внимание публики: технодетерминизм ставит телегу впереди лошади, называет следствие причиной. Это такое «назад в будущее» – технология как реакция человека на влияние окружающей среды оказывается причиной, вызывающей саму себя. И правда, чёрт ногу сломит. Доводы же технодетерминизма куда более созвучны тоске человечества по золотому веку.

Когда степень дезорганизованности поступающей информации высока, когда воспринимается новое и непредсказуемое, точность построения наших мысленных образов вынужденно снижена. Наше представление о реальности искажено. Этим можно объяснить, почему, переживая сенсорные сверхвозбуждения, мы испытываем крайнее волнение из-за того, что расплывается линия раздела между иллюзией и реальностью.

Тоффлер исходит из существования «истинной реальности», отличной от «иллюзии», и возможности получать достоверное, «неискажённое» представление об окружающем мире. И это, конечно, повод для долгой дискуссии о феноменах познания и реальности как таковых, исход которой, скорее всего, больше зависит не от силы приведённых аргументов, а от веры собеседников в справедливость той или иной концепции – что само по себе, похоже, является доводом в пользу одной из них.

Кризис ценностей

Развивая концепцию шока, главную опасность Тоффлер видит не в физических, биологических или социальных последствиях прогресса, а в объективной неспособности индивидуальной психики функционировать в новых условиях.

Человечество может погибнуть не от того, что окажутся исчерпанными кладовые земли, выйдет из-под контроля атомная энергия или погибнет истерзанная природа. Люди вымрут из-за того, что не выдержат психологических нагрузок.

Для того чтобы общества начали рушиться как домино, не потребуется ни пандемии, ни формального восстания машин. Всё уже происходит у нас на глазах. И несмотря на сохранившиеся ещё где-то островки цивилизации, ждать апокалипсиса осталось недолго.

Захваченный турбулентным потоком изменений, вынужденный принимать значительные, быстро следующие друг за другом решения, жертва шока будущего чувствует не просто интеллектуальное замешательство, а дезориентацию на уровне персональных ценностей. По мере того как скорость изменений возрастает, к этому замешательству подмешиваются самоедство, тревога и страх. Он становится все напряженнее, он устает. Он может заболеть. Поскольку давление неумолимо усиливается, напряжение принимает форму раздражительности, гнева, а иногда выливается в бессмысленное насилие.

И далее отличный пример того, как легко перейти от технологического пессимизма к репрессиям, как гуманистическая идеология аргументированно облекается в охранительную программу:

Сообщества должны быть сознательно изолированы, избирательно отрезаны от окружающего общества. Следует ограничить автотранспорт. Газеты должны быть еженедельными, а не ежедневными. Если вообще стоит сохранять радио- и телевещание, то оно должно вестись не круглосуточно, а лишь несколько часов. На уровне, максимально эффективном, какой могут позволить передовые технологии, должны поддерживаться только специальные экстренные службы, например медицинская помощь.

Наверное, это естественный порыв человека, заглянувшего в технологическую бездну – защитить от неё всех остальных. И стоящая за предложенными решениями логика тоже очень понятна: если все беды от скорости технологического развития и информационной перегрузки, значит, нужно просто выдернуть штепсель из розетки, отключить рубильник, «забрать все книги бы да сжечь», как в другое время и по другому поводу высказался ещё один защитник общественного здоровья. Чтобы жизнь снова наладилась, мы пригасим пламя технологий в одном месте, но будем раздувать его в другом – там где дело касается «специальных экстренных служб», медицинской помощи, а ещё, видимо, охраны правопорядка, обеспечения государственной безопасности и т.д. Похоже, если продолжать в том же направлении, то рано или поздно на пути нам встретятся Уинстон Смит и О’Брайен, элои и морлоки, мизулины, милоновы, яровые и многие другие знакомые персонажи.

Стратегия Apple

Когда в обществе возрастает темп перемен, экономика постоянства неизбежно уступает место экономике недолговечности.

Первое: развивающаяся технология скорее движется в направлении снижения издержек производства, чем стоимости ремонтных работ. Издержки производства зависят от его автоматизации, ремонтные работы в значительной степени остаются ручной операцией. Отсюда следует, что часто вещь выгодней заменить, чем починить. Поэтому экономически разумнее производить дешевые, не поддающиеся ремонту одноразовые изделия, пусть даже они не служат так же долго, как вещи, которые можно починить. Второе: развивающаяся технология с течением времени делает возможным усовершенствовать изделие. Компьютеры второго поколения лучше выпускавшихся прежде, а третьего — превосходят по своим характеристикам предшественников. С тех пор как мы можем предвидеть дальнейший технический прогресс, все больше усовершенствований за укорачивающиеся промежутки времени, экономически выгоднее производить вещи, которые не будут служить долго, а не товары длительного пользования.

Нет, конечно, в 1970 году никакой компании Apple ещё не было, а вот их экономическая стратегия сформулирована уже была. Впрочем, за 40 лет до Тоффлера о культе новых вещей писал Хаксли: в «дивном новом мире» использовать старое неприлично и почти противозаконно, усвоенные в детских снах правила и сам здравый смысл заставляют постоянно покупать – чтобы производить – новое. И здесь перед нами уже привычная инверсия причины и следствия: не производство как условие потребления, а потребление ради производства.

Одержимость новизной применительно к живым людям превращается в идею вечной молодости, в которую старые, дряхлые, слабые и больные не вписываются так же, как сломанные вещи. Хипстерский винтаж – это вещественный аналог инстаграммного татуированного миллионера. Быть стариком позволительно лишь до тех пор, пока у тебя в порядке загар и тримминг. Но если ты сгорбленная бабушка, не узнающая своих внуков – тебе тут не место, о чём хорошо написал некоторое время назад Виталий Куренной («Быть молодым модно»: культуролог Виталий Куренной о старости в эпоху инфантилизма).

Ничего личного

Рост темпа перемены занятий и распространение арендных отношений на систему найма рабочих и служащих будет приводить к дальнейшему увеличению темпа формирования человеческих контактов и их разрыва.

Фриланс, коворкинг, аутсорсинг, аутстаффинг – все эти новые способы экономии для работодателей и избавления от остатков личного времени для работников – первое, что приходит здесь в голову. Но это только начало. Колоссальные изменения затронули характер человеческих контактов с вещами – каршеринг и интернет-такси Uber, Gett, Яндекс; обмен и перепродажа всего того, из чего выросли твои дети; каучсёрфинг, Airbnb и другие способы обрести дом на время; трайсьюминг, тест-драйвы и всевозможные формы маркетингового продвижения «используй сейчас, плати когда-нибудь» – и с другими людьми, благодаря тем же вещам, социальным сетям, сайтам знакомств и т.д. Один уже Tinder умудряется менять жизни не только отдельных людей, но целых сообществ, которые прежде не менялись веками (Tindia: Как приложения для онлайн-знакомств совершают сексуальную революцию в Индии).

И далее:

Никогда еще в истории расстояние не значило так мало. Никогда еще отношения человека с местом проживания не были столь хрупкими и недолговечными. Во всех технически развитых обществах, а особенно среди тех, кого я назвал «людьми будущего», совершать регулярные поездки на работу в город из пригорода, путешествовать и регулярно менять местожительство семьи стало второй натурой. Выражаясь фигурально, мы «используем» жилище и избавляемся от него во многом так же, как избавляемся от бумажного носового платка или банки из-под пива. Мы являемся свидетелями того, как утрачивается для человека значение места проживания. Мы воспитали новую расу кочевников, и лишь немногие отдают себе отчет, сколь многочисленна, повсеместно распространена и существенна такая миграция.

Ещё несколько лет назад могло показаться, что здесь Тоффлер сокрушается о том, что доступно лишь «золотому миллиарду» – жителям Западного мира, у которых действительно есть возможности путешествовать и регулярно приобретать новое жильё. Однако сегодня мы видим вокруг множество представителей расы кочевников в том самом, изначальном смысле – людей, которые путешествуют не из удовольствия, а в поисках лучшей жизни, куска хлеба, крыши над головой, а то и просто места, где их не убивают.

Экономика впечатлений

Заглянув за границы простых разработок нынешнего времени, мы также станем свидетелями развития особой индустрии, продукцией которой будут не товары и даже не обычное обслуживание, а запрограммированные «ощущения». Эта индустрия ощущений может оказаться одним из столпов супериндустриализма, а на деле — основой экономики эпохи, грядущей вслед за эрой обслуживания.

Технологии шоу-бизнеса и масс-медиа, маркетинговые концепции «управления ожиданиями» и «впечатлениями», дизайн «пользовательского опыта», рост «экономики внимания» – все эти феномены давно вышли за пределы профессиональных областей и стали элементами массовой культуры. Идеи «государства как корпорации» и даже семьи как «маленькой корпорации» кажутся идиотизмом лишь оторванным от жизни романтикам, однако логично следуют технократической парадигме, в которой спроектировать и измерить можно абсолютно всё – от социальной реформы до человеческих чувств. Сегодня своей критикой солюционизма Тоффлеру вторит Евгений Морозов. Хотя если говорить именно об идее «супериндустрии впечатлений», то наиболее радикально через несколько лет после «Шока будущего» её разработал всё же Бодрийяр («Символический обмен и смерть», «Симулякры и симуляция» и др.).

15 минут славы

Основным продуктом и одновременно ресурсом этой супериндустрии является зрелище. Приставка «супер-» означает не то, что некая отрасль разрослась до гигантских масштабов, а то что принципы и производственные процессы этой индустрии встроились во все остальные экономические и политические отрасли. Шоу становится универсальным modus operandi, образом действий, способом самоактуализации человечества. Зрелище, представление, постановка оказывается основой жизнедеятельности любой организации, любого организма: будь то тушение лесных пожаров одним министерством или ракетные залпы, выполненные другим – всё это должно превратиться в броский спецэффект, по которому и судят о результате. А поскольку конкуренция велика – на сцене весь мир! – времени на каждого остаётся всё меньше:

В обществе, которое привыкло к пище быстрого приготовления, блиц-образованию и городам-однодневкам, существует нечто, возникающее и предаваемое забвению с еще большей скоростью, чем все остальное. Речь идет о «знаменитостях на час». Нации, продвигающиеся к супериндустриализму, с неизбежностью вносят свой вклад в эту продукцию «психоэкономики». «Знаменитости на час» действуют на сознание миллионов людей как своеобразная имидж-бомба, и именно в этом состоит их назначение.

В финале фильма братьев Ридли и Тони Скоттов «Life in a Day» 2011 года, смонтированном из любительских роликов, присланных со всего мира, плачет девочка, которая очень хотела, чтобы в её жизни произошло что-нибудь необычное, что-нибудь настолько невероятное, что это было бы не стыдно показать всем. И хотя она честно признаётся, что сегодня у неё был самый обычный день, она всё равно, как мы видим, оказывается в фильме, в который мечтала попасть.

Имена героев Гомера живут в вечности, в 1960-х Энди Уорхол давал каждому 15 минут, мы же в праве рассчитывать разве что на долю секунды, пока нас пролистывают в Instagram – зато эти мгновения славы сегодня есть у всех. Равноценна ли замена?

Зеркальные осколки

Наши взаимоотношения с образами, являющимися отражением реальности и основой, на которой мы строим свое поведение, становятся все более и более краткосрочными, преходящими. Происходит переворот всей системы знаний в обществе. Понятия и термины, в которых мы мыслим, изменяются ускоренными темпами и точно так же возрастает скорость формирования и разрушения образов.

В образовании, политике, теории экономики, медицине, международных отношениях новые образы — волна за волной — разрушают нашу оборону и мысленную модель реальности. Результат этой постоянной бомбардировки новыми образами — ускоренное вытеснение старых образов, увеличение умственной «пропускной способности» и новое глубокое ощущение непостоянства, недолговечности самого знания.

Через 15 лет после «Шока будущего», в 1985 году в работе «Amusing Ourselves to Death» медиатеоретик Нил Постман напишет, что фразой, выражающей суть телевидения, является «Now this» – на русский это можно перевести как «Далее в программе». Два слова «Now this» соединяют несоединимое, демонстрируют полное отсутствие смысла в том обстоятельстве, что предшествующий и последующий сюжеты оказались рядом, в рамках одной телепередачи. И ни о каком «знании» говорить уже не приходится.

Телевидение вообще не занимается знанием – оно занимается развлечением. Что бы оно ни показывало, о чём бы ни говорило – о землетрясениях, терактах или прибавлении в местном зоопарке – можно не сомневаться, что после прозвучит магическое «Now this», означающее, что можно забыть всё, что было прежде, и дождаться следующей истории. Сегодня слова «Now this» стали способом конструирования реальности, они скрепляют блестящие осколки в любых произвольных сочетаниях – бессмысленно не значит невозможно.

Пули для пластикового пистолета

Развитие информационной технологии незаметно и быстро демонополизирует информацию без единого выстрела. Результат этого — дестандартизация культурной продукции.

Новые медиа, web 2.0, user generated content – всё это формы демонополизации информации, и в 2016 году даже сами эти термины уже устарели по причине, для обозначения которой они были придуманы.

В мире твёрдых тел эта «демонополизация» – или, как как её называет Андрей Мирошниченко, «освобождение авторства» – воплощается, например, в 3D-принтерах, способных напечатать вам пластиковый – и при этом стреляющий – пистолет.

Демонополизация информации – это основа просьюмеризма (на русский его ещё переводят словом «протребление»), явления, которое спустя 10 лет Тоффлер опишет в своей следующей большой работе «Третья волна». Однако что касается дестандартизации, то здесь автора нужно понимать в более узком смысле: как таковые стандарты никуда не денутся. Как результат стихийного социального договора они, вероятно, ещё более устойчивы, нежели будучи спущенными сверху доминирующим социальным институтом. В процессе эмансипации всевозможных стандартов становится просто больше, изменения затрагивают и ранее табуированные сферы жизни общества, но в конце концов сама культура существует лишь там, где соблюдаются стандарты.

Нежеланная свобода

Высказывания Тоффлера о том, что технологии ведут к освобождению, могут ввести в заблуждение. Свобода – противоположность несвободы – привычно воспринимается как некое безусловное благо. И вот Тоффлер, этот последовательный критик неконтролируемого технического прогресса, вдруг утверждает, что именно технологии освобождают людей как никогда и ничто другое прежде. Однако по его мнению, технологическое освобождение не несёт в конечном итоге ничего, кроме хаоса:

Проблемой каждого человека будет не проблема выживания в условиях жестокого режима и стандартизации, а, как мы видели, проблема выживания в условиях полной свободы.

Ещё Эрих Фромм в 1941 году в «Бегстве от свободы» рассуждал о том, что человеку гораздо комфортнее быть не свободным, что как только он оказывается вынужденным самоопределяться хотя бы в малейшей степени, он тут же ищет возможности избавиться от этого бремени. Примечательно, что Евгений Шварц писал своего «Дракона» в те же годы (1942-1944), и его персонаж архивариус Шарлемань высказывает ту же идею, правда более изящно и лаконично, что впрочем и отличает художественную литературу от философии: «Уверяю вас, единственный способ избавиться от драконов — это иметь своего собственного.»

Таким образом эти двое – или трое, если считать Шарлеманя – заранее спасают Тоффлеровского человека. Освобождённый технологиями многократно, тот всё равно находит лазейку и перепоручает свою свободу и заботу о себе им же – социальным сетям, мобильным устройствам, электронным ежедневникам и кредитным картам. Сегодня, в середине второго десятилетия XXI века человечество вновь столкнулось с дестандартизацией в области социальной культуры, массовой информации и коммуникации – у нас нет возможности отличить правду от лжи, факты от вымысла, реальность от иллюзии. А ведь это базовые категории, основа доверия, условие выживания людей в обществе. Выйдет ли развитие на некое плато, на котором люди успеют определиться с новыми стандартами истинности и ложности, или отныне любые сколько-нибудь широкие конвенции для нас недостижимы? То что Тоффлер предупреждал нас об этом почти полвека назад, делает ситуацию ещё более неловкой.

Первая книга Элвина Тоффлера стала и его главной книгой. С тех пор ей не только восхищаются – с ней спорят, упрекают в неточностях, преувеличениях и обобщениях. Однако даже наиболее успешные авторы, предлагающие сегодня новые концепции в развитие и на смену его, тоффлеровских, устаревших – как, например, Дуглас Рашкофф и его «Шок настоящего» – самими заголовками указывают на источник своего вдохновения, отдавая ему дань уважения.

Текст: Антон Гуменский, Артём Галустян

Подпишись на Аппарат
Facebook
Вконтакте
E-mail дайджест